Измена

Как-то наспех, под давлением участников группы Кофе мы принялись за производство нового их альбома. В то время в рок-клубе происходила революция — бузил Миша Борзыкин — ЛМДСТ в лице Нины Барановской наотрез не желал литовать какие-то из его революционных текстов, группе запрещали выступать, а они выступали, и героически исполняли нелитованные тексты, за что их запрещали вновь. Внутри группы Телевизор тоже произошёл некий взрыв, в результате которого к Кофейникам примкнули: басист Игорь Копылов, именуемый Гогой, и клавишник Игорь Петров, которого звали Пэт. Вкупе с Григорием Кобишавидзе, в качестве вокалиста, и Нестеренко на гитаре, группа могла бы иметь успех, но на коллектив выпала какая-то злая, неразумная доля. Альбом мы записали быстро, я послал его Баюканскому, но эстрада в Москве котировались лучше. В рок-клубе тоже отнеслись к ним как-то с прохладцей, непонятно. Основные претензии, мол, это у вас драммашина, на рокенрол не похоже. То есть Кино на драммашине на-ура, а остальным ни-ни. Эти двойные стандарты вызывали во мне истинную ненависть к комсомольско-молодёжному руководству рок-клуба, не способному ни черта рассмотреть дальше своего сизого носа. Однако, тексты кофейников мне нравились не очень, куда интереснее была возня с самодельными синтезаторами. Саша Сенин на запись приезжал редко, потому что драммашина, и вдобавок, идеология там совсем поменялись. Но, половина текстов точно была его, они даже нравились Тропилле:

принцесса, мастер балета, фея шоколадной горы плетью впрягает в карету тень полуночной совы

Параллельно с Кофе почему-то записывалось Кино, им нельзя было ждать, потому что как раз в те дни в город приехал молодой киевский режиссёр Сергей Лысенко снимать про Цоя дипломную работу «Конец Каникул». Видимо «купил» Цоя обещанием снять несколько киноклипов для группы. Срочно потребовались фонограммы. Виктор приходил первым, чтобы вовремя забить единственные гостевые тапочки. Настукивал мне ритмовые паттерны, я их укладывал в 16 элементов цифровой ячейки, затем записывал в память и открывал новый паттерн. Их можно было переключать в очереди друг за другом. Потом из маленьких шестнадцатистэповых рисунков собирался сонг, то есть определялась последовательность воспроизведения паттернов. Как-то раз первым пришёл Густав и надел заветные тапочки. Тогда Виктор решил не играть в лотерею, и на следующий день захватил свои. Так они и остались от него на память — песни и тапочки. Впоследствии моими записями Кино коварно завладеют другие, а тапочки Цоя станут отдельным экспонатом в музее Рок-клуба. У Кофейников был друг, супермузыкальный и мастеровой человек Сергей Штро. Ребята называли его Штряк, и считали его немного не в себе. Сергей мечтал записать альбом, мы познакомились и договорились, что как только – так сразу. Дело в том, что Штряк не мог работать с людьми, он совершенно не был для этого приспособлен. Весь альбом он должен был записывать только сам, и это вполне возможно, но тогда требовался многоканальный магнитофон, которого не было. Сергей построил в большей комнате моей новой квартиры перегородку из фанеры, укрепив её асбестовыми панелями – подарок от Олега Гаркуши. У него в кинотеатре Титан под лестницей лежали остатки былого ремонта, я их и освоил. В перегородку Штряк врезал оконную раму, по форме своей напоминавшую амбразуру. Обои клеили те, что оставались от других помещений — денег совсем не было… К сожалению, наши пути с Сергеем сразу же разошлись. Я увлёкся Кофе, Кино и Алисой, ведь там были музыканты, которые могли сыграть хотя бы болванку, а у Сергея не было таких друзей из музыкантов, которые могли бы сыграть придуманные им партии. Очень надеюсь, что хотя бы в наши дни Штряк не растерял былого потенциала и когда-нибудь покажет прекрасные мелодии, которые с той поры звучат у меня в голове. Перегородка, что мы построили, практически никаких функций не выполняла, потому что её толщины и плотности не хватало, чтобы исключить обратную связь по низам. Зато в ней было прорезано двойное окно, через которое можно было увидеть грудь, стоя поющего артиста. Однажды стена чуть не упала: Джоанна Стингрей заехала к нам на запись Алисы, и стала открывать дверь наружу, в то время как дверь открывалась вовнутрь! Штряк не предусмотрел никакой дуракозащиты, и дверь попросту заклинило. Я разбежался и стукнул её плечом. В ответ она повалилась на Джоанну, погребая её под собой. Нет, дверь не сорвало с петель, они просто выдрались из бруса с корнями... А ещё у нас был кот, будь он проклят. Столько крови у меня отпил! Его приволок Андрей Барановский: — Вот кот, вам нужно квартиру обживать, он поможет, давай три рубля. Это был рыжий, абсолютно не обаятельный и не ласковый, мерзкий кот. Три рубля было жалко. Мы назвали его Рысей. Даже если в доме вообще не было поесть, нужно было ежедневно думать о том, как это длиннолапое чудище накормить. Мы собирали по карманам последние тридцать семь копеек, чтобы купить ему одну маленькую банку килек в томате. А иногда коту приходилось делиться с нами. Однажды, во время записи Алисы, – а мы готовили альбом типа «Шестой Лесничий», – кот вдруг пропал. Мы стали его искать, и Пётр Самойлов выглянул в окно и воскликнул: —Так вот же он, смотрите! Хищник! Прямо под нашим окном лежал задушенный голубь. Чуть поодаль еще. И ещё! Всего за один жаркий летний голодный день котик уничтожил двенадцать птичек. Причем не ел их, а душил. Просто убивал одного за другим. Я спустился к соседям вниз и попросил выпустить меня на козырек. Где-то за поворотом козырька я обнаружил мирно спящего на заходящем солнышке Рысю. Схватил его, приволок домой и влепил пиздюлей за геноцид. Вообще я люблю кошек, и даже готов мириться с их моральными недостатками. Но этот кот не прожил с нами и двух лет: хождение по голубям ему понравилось, и через пару дней кот спрыгнул на козырёк и больше не возвращался. Запах кота преследовал меня куда сильнее, нежели память о нём, ибо он завонял все ковровые дорожки, покрывала и вообще всё, что простирается вдоль. *** В те дни Кинчева утвердили на главную роль фильма «Взломщик». Во время съёмок фильма Константину приходилось вдвое чаще обычного приезжать в Ленинград. Режиссёр Валерий Огородников решил показать досуг Героя в привычной для него среде, и Костя пригласил всех на съёмку. Это называлось «массовка крупным планом». Мне даже слова там придумали. Позвали Гаркушу, Свинью, Лёню Фёдорова и еще несколько человек. Одну сцену снимали несколько дней. Супруга связала мне яркий свитер с горизонтальными полосками, а Маня, вторая половинка Игоря Тихомирова, сшила белые брюки, и теперь меня трудно не заметить в той массовке. Процесс проходил в огромной многокомнатной квартире петербургского искусствоведа Алины Туляковой, известной под фамилией Алонсо. Сейчас Алина замужем за Владимиром Шинкарёвым — художником и писателем, придумавшим Митьков. Квартиру Алины Ленфильм взял в аренду. Сколько имён знал этот дом на Петроградской стороне! Пришлось бы перецитировать всю рок-энциклопедию, если бы взялся рассказывать про Алину подробно. Кинчеву это дело явно не нравилось. Жаловался, что Валерий делает из него картонного героя, заставляет произносить чуждые тексты, выставляя в сомнительном свете. Трудно давалась сцена, когда Костя выволакивал мальчугана по лестнице во двор. Такой жест выходил за его нравственный периметр и сильно ломал. Зато в другой сцене Косте удалось продвинуть собственный message: — «Нас нельзя изменить, нас можно только уничтожить.» Для меня ценен фильм тем, что в художественной форме точно отразил неформальное поколение тех времён. Сегодня для всех нас «Сайгон» уже больше, чем кафе, а Гаркуша больше, чем танцор. Это наша молодость, кино-открытка, фетиш. Память, одним словом.

Лишь стоило нам переехать от родителей и зажить самостоятельной жизнью, наши семейные отношения с Леной претерпели большие изменения. Как-то раз рок-клуб Фонограф, что располагался непосредственно во Дворце Молодёжи, устроил очередной рок-концерт с участием Новосибирских рокеров. Приехала группа Калинов мост, коих всегда рекламировал Кинчев. Ленка всё время тусовалась с ними, и после концерта домой не пришла. С тех пор я постоянно слушал её рассказы про Калинов Мост, про то, какие они замечательные парни. Лена так с ними сдружилась, что однажды даже собрала вещи и уехала с подругой в Новосибирск. Мне не было лестно, что моя жена болтается в качестве закулисной фанатки у иногородних рокеров, но что я мог сделать! По возвращении у Лены всё валилось из рук. Приходит с работы домой и плачет. День плачет, другой. Неделю плачет, месяц. Я был в недоумении, а что делать? И не догадался тогда, о чем единственно может долго плакать человек, я забыл Маугли, — она просто тупо влюбилась, и плакала от того, насколько не справедлива жизнь. Звукорежиссёр группы Саша Кириллов часто звонил мне, мы почти подружились с ним по телефону. — Ничего у Ревякина с твоей супругой нет и быть не может, - убеждал Александр, - ты можешь быть спокоен. Однако чуть позже, когда группа приехала в Ленинград вновь, им некуда было вписаться на ночлег. Но и у нас в те дни гостили родители Лены с маленькой Машкой. Лена не нашла ничего более умного, чем вписать тринадцать человек на ночлег в нашей квартире, но мне было практически по-барабану. Шёл пятый Рок-фестиваль во Дворце Молодёжи, и я две ночи проспал на диване в своей аппаратной, потому что с утра всё равно нужно быть здесь. Третью ночь я уже не мог так проводить, хотелось тупо помыться в душе. Пообещав не приходить на ночь домой, я всё-таки вернулся, и... моему поражению не было границ: на моих простынях, в моей постели спит Дима Ревякин, а на его груди сгруппировалась моя жена Лена! Я медленно помылся в душе и пошел на кухню, где стоял маленький диванчик около стола, на нём попытался уснуть, но в кухню вошёл Ленкин папа. Спросил, как я себя чувствую. Я его отвёл в комнату, показал, что там устроила его дочь. Папа понял всё, да я думаю, он и раньше всё понимал, но с тех пор любая моя ответственность за судьбу Лены перед её родителями снималась с меня полностью. В конце концов, каждый волен любить кого угодно, но он не должен жить, при этом, за чужой счёт. Огорчившись, я посетовал папе Лены, что, – несмотря на то, что супружеских отношений, как видите, между нами нет, – я продолжаю зарабатывать деньги и кормить его дочь, в то время как она любит другого, нигде не работает и не приносит в семью доход. — Как, ты слышал, она ему нужна только для того, чтобы получать доход! – вскрикнула мама Лены, подслушав наш разговор. Надо сказать, это был мой завет, чтобы жена не работала: Ленку уволили по странной 8-й статье «по уходу за ребёнком». Тогда Маша заболела пиелонефритом и проходила обследование, справку о котором Ленка предъявила в ОК ЛОНИИСа. Там давно уже мечтали её уволить, да только не знали, как. Счета за междугородние переговоры с Новосибирском перевалили за все мыслимые пределы, чем вызван был жуткий скандал. После увольнения я сам настоял на том, чтобы больше она нигде не работала и не позорила меня. О шашнях Лены с Ревякиным в тусовке знали все, кроме меня. Ни один человек не осмелился стукнуть на Лену: ни Кинчев, который их познакомил, ни Катя, которая тоже была рядом, ни Фирсов, никто из Алисы, и вообще. Уходить от меня Лене было некуда, потому что в Новосибирск её никто не звал. У Димы Ревякина была жена, которая в скорости умерла ночью во сне рядом с не любящим мужем. Но Ленке это печальное событие не помогло, и мне даже немного жаль, что с ней так обошлась судьба. Лучше бы полюбил её тогда Ревякин и забрал себе в Новосибирск, и она бы съехала, оставив в покое мою ленинградскую жилплощадь. Зимой 1987 я устроил очередную студийную сессию. Опираясь на Сашу Кондрашкина, который играл в обеих группах, было решено записывать АВИА и Объект Насмешек примерно в одно время. Коля Гусев привез несколько синтезаторов советского производства, Кондрашкин подключил электронные датчики резиновых барабанов к какому-то самодельному устройству, генератору звуков. Альбом мы записали быстро, за несколько дней. Звук электронных барабанов был смешным, но это были живые барабаны! Правда, соседи снизу отреагировали немедленно, причём не на звук из колонок — им не понравилась пятка барабанщика — слышен был звук работающей педали, и они реагировали звонками по телефону. В то время в моей семье произошло несчастье — маму разбил инсульт. Приезжаю и маму не узнаю: в одну ночь мама бросила курить, пить вино, смотреть телевизор и читать английские книги. Забыла мама язык – дело и гордость всей её жизни. Даже меня перестала узнавать. И в то же самое время пришла большая работа. Тогда, в 87м я познакомился с участниками старинной эстрадной группы Лотос. Они вместе с Геннадием Барихновским работали в кафе Север, на Невском, напротив Гостиного Двора. Место было карасёвое, рублёвое, проходное. Инициатором записи выступила Зоя Кравчук, известная режиссёр-постановщик музыкальных радио-программ в редакции Льва Морхасёва на Ленинградском радио. Было решено, что время для записи голоса Барихновского предоставит Зоя, а я запишу дома болванки. Мифы приволокли на запись кучу всякого hardware: синтезатор Poly-800 и драммашину YamahaRX-15, гитару и примочки к ней. Всё это хозяйство мне было обещано в пользование недели на две, пока ребята гуляют свой отпуск. А когда работа над «Мифологией» была завершена, я приступил к записи альбома «Сердце». Взял у Мурзика его DX-21, у Курёхина DX-100, как всегда по сусекам. Уже не помню, какими судьбами попал ко мне среднего размера Casiotone – прекрасный инструмент, прародитель которого именовался впоследствии Тропиллой, как «маленький калькулятор, издающий пикающие звуки». Нет, меня это прибор воистину очаровал. Слева на нём был ряд кнопок, вызывающий звучание аккордов, а справа маленькая клавиатурка. Можно было левой рукой нажать на кнопку аккорда, а правой играть мелодию. Чтобы получить минор или уменьшенный аккорд, нужно было жать сразу на две кнопки. Гениальная система имела недостаток лишь в том, что синхронизировать её с остальными электронными инструментами было невозможно. Зато аккорд брался одной-двумя кнопками, что меня восхищало — играть я не умел, а так хотелось аккорды издавать! Песня «Весна Мертвецов» на стихи Саши Чёрного как раз сыграна на этом приборе, да и «Расчёска» тоже. Еще у меня был секвенсор-мирокомпоузер RolandMC-202. На задней панели у него были разъемы синхронизации CV, система «вольт на октаву». К ним подключился Дима Маковиз, клавишник Мифов. Гениальный человек, он придумал синхронизировать MIDI с чёрте-чем. Тогда система MIDI уже плотно входила в обиход, и было приятно её обуздать. Таким образом, весь бас на «Мифологии» был сыгран моим микросеквенсором в полной синхронизации с драммашиной Yamaha. Это было очень желаемо, долгожданно и важно. В танцевальной музыке того времени секвенсор играл главенствующую роль. В песне Баланс группы Кофе я нашел решение: Стас Тишаков играл октавный бас восьмыми нотами, а шестнадцатыми вторила цифровая задержка. Но это было за год до того, и теперь шестнадцатыми мог играть настоящий аналоговый одноголосый клавишный бас! Революция, не иначе. Скажу честно и без лишней скромности: в 1987 году я записал самый технологичный для того времени альбом, применив неслыханные технофишки! Хоть играть я и не умел, но соло гармошки из фильма «Весёлые Ребята» сделал сам, с пятой попытки. Когда мне потребовалась мультиголосная секвенция в песню про трубопровод, я подключил к Мурзиковской клавише драммашину, назначил вместо барабанов ноты и запрограммировал аккорды, пользуясь барабанными пэдами драммашины. Не знаю, во всей нашей огромной нищей стране делал ли так кто-нибудь еще? Приходило ли в голову кому такое? Обычно всё происходило наоборот, и на моей памяти осталось немало людей, которые сначала покупали себе всё, что нужно и не нужно, а потом думали, что с этим делать. * * * В конце лета мама внезапно умерла. Как говорили, приехал Серёжа, мама не узнала его. В тот день она сделала свой последний выдох После мамы остались какие-то деньги, папа передал их мне, чтобы мы смогли купить себе цветной телевизор. С тех пор одним каналом поступления информации стало больше: мы могли на выходные брать у соседа видик, пока не приобрели свой. Измена Лены не разрушила наш союз, скорее наоборот: мне захотелось от себя большего совершенства, и я всерьёз взялся за себя. Стал меньше есть и быстрее ходить пешком. В то время Курёхин неизменно приглашал меня на все выступления Поп-Механики в качестве гитариста. Гитары своей у меня еще не было, я брал инструмент у Гены Барихновского. Однажды Сергей позвонил и попросил записать Джоанне новую песню. Он сочинил Feelings и собрал целую толпу народа. Вызвал Сологуба, Каспаряна, Цоя, зачем-то Африку, Гурьянова, устроил бедлам. Именно тогда мы страшно размолвились с Витенькой. Нервы мои были на пределе. Во-первых, Джоанна не видела меня в упор. Просто не замечала. А я же весь из себя такой, меня это огорчало, конечно. Ленка видела мои нервяки и понимала их, но поддерживала мысль, что типа, а что ты хотел? Песни строчишь сам по себе, пишешься сам, тебе никто не нужен. А когда тебе не нужен никто, то и ты, автоматически, становишься никому не нужным. Лена была тысячу раз права. Один в поле не воин, даже если он очень талантливый воин. Взять Кинчева, например. Убери из его жизни тех, кто сделал ему звук, так и звука, ведь, не было бы никакого! Был бы Кинчев и, может, даже лучше был, чем сейчас, но не Алиса, а был бы другой Кинчев. А Цой без Каспаряна и Густава — сплошные «Сорок пять»! А у меня никогда никого не было, кто мог бы считать мой материал своим. Группы не было – значит, и меня не было тоже. По крайней мере, то, что я пытался делать, Джоанна не воспринимала никак. Я нервничал. Из западных проспектов мне стало известно, что существует волшебный прибор, который позволяет не только синхронизировать MIDIcCV, а еще и ноты извлекать из CV, пользуясь миди-управлением. Это позволило бы задействовать в работе кучу старого барахла, которое пылилось, не будучи управляемым снаружи. Я взмолился Джоанне, дескать, привези примочку, делов-то, потом сочтёмся. — Я спрашиваль уже, знаещ Вишна, эта стоет сто писят долларз, но ти можещь дат рублами, если хочищь. Сказать, что я обиделся — ничего не сказать. Просто тупо промолчать и всё. Но тут Африка с Густавом на кухне что-то перевернули, пролили воду на пол, везде жир от попкорна, а воздухе удушливый запах жжёных тряпок, что я вообще не переваривал на дух. Лицо побагровело от злости, душа почернела и пасть открылась: — Блять, что вы тут устроили? Прокурили наркотиками весь дом, идите на улицу курить, марш! Я не стану этого терпеть, уезжайте отсюда нахуй. Виктор напрягся, конечно. Подобное со мной происходило и раньше, но что бы так... потом мы спокойно записали болванку, голоса Курёхина и Каспаряна. Когда немного отлегло, я стал продолжать свою борьбу за синхронизатор. — Вить, ну скажи ей – она охуела, ну откуда у меня сто пятьдесят долларов может быть, ты сам прикинь?! Штука же необходимая, головняка много снимет, оживит старые ресурсы. Очень нужна! Виктор сделал вид, что не услышал, и нервно пожал плечами. Впрягаться за меня перед Джоанной он не стал. Когда пришло время записывать голос, я наорал и на него, и он ушёл, даже не попрощавшись. Я был зол на весь белый свет. Я чувствовал, что время жизни моей студии подходит к концу, а ведь не прошло и трёх лет её существования! — Скоро я здесь никому уже буду не нужен, — так думал я, и к тому были все предпосылки. Записав «Сердце», я раздал его буквально всем, кому мог, и даже Джоанне с Каспаряном. Послал в Москву, но почему-то московские писатели не стали его распространять. Может, не понравилось Ушакову, или еще кому. А может, сам Баюканский не пропустил это через свой строгий ценз. Киркорову-то он тоже отказал... Зато у Житинского в Авроре промелькнула рецензия на Сердце, но песен, которые могли бы звучать по радио, в альбоме не нашлось. Мифы теперь крутились беспрестанно, да и фамилию мою Зоя Кравчук старалась упоминать чаще, правда песен не брала — страшно. Не за протест какой-то страшно, а за потворство пошлости, за масштабирование всякого дерьма. Эх, знали бы цензоры тех времён, до чего докатятся наши последователи, – ставили бы тогда уже Вишню с утра до вечера. В то время ребята из группы Арс, которая базировалась в ЛДМ, отделились от Дрызлова и перешли к нам в службу на инженерные ставки. Каким-то образом им удалось купить на дворцовые средства немецкий шестнадцатиканальный магнитофон «Telephunken» и привезти в Ленинград. Занимался этим Александр Казбеков, неприветливый чернобородый жук. Музыкант от Бога, золотые руки, но пока я с ним не начал плотно общаться за деньги, он даже не здоровался со мной. Построили ребята под лестницей студию, организовали хозрасчётное предприятие. Посадили редактора, которая составляла график. Вместе со студией ребята пробили во Дворец еще и аппарат Dynacord киловатта на полтора. Теперь мы уже могли озвучивать рок-концерты, в связи с чем Рок-клуб и решил проводить пятый фестиваль уже на нашей площадке. На следующий год они решили проводить фестиваль еще в более крупном помещении — в Манеже. Мне там очень не понравилось. На пятом я ходил по дворцу - все двери ногой открывал, а тут везде охрана, бэйджики. Звук Мифам я сделал капитальный… Но пусть будет всё по порядку.

Насчёт Стингрей стало понятно после первой же её книги воспоминаний. Даже если ЦРУ и давало ей средства на развращение и охмурение советских рокеров, то тратила она этот бюджет очень избирательно. Руководствуясь собственным либидо. Грубо говоря, кто привлекал даму визуально и проч. тот и получал плюшки. Отсюда демонстративное невнимание к Майку, Башлачёву и тому же Алексею.
Словом, капиталистическое меценатство имеет свои границы, очерченные вожделением))

Согласен, нелады в личной жизни либо привносят в творчество нерв и свежий ветер, либо разрушают его, посредством стресса, алкоголя или, что уж совсем последнее дело, наркоты.